в начало
<< Глава 22 Оглавление Глава 24 >>

ГЛАВА 23


На площади перед станционной платформой обнаружилось несколько промышляющих извозом крестьян с санями-розвальнями и даже один возок на круто изогнутых кованых полозьях, с нарисованными на задней стенке аляповатыми цветами, отдаленно похожими на розы. Наверное, на нем ездил — какой-нибудь бывший кулак, обслуживавший по случаю сельские свадьбы. И лошадь была запряжена хорошая, имевшая отношение к орловским рысакам.

— Вот это нам подойдет, — сказал Шестаков, вновь ощутивший прилив энтузиазма и активности. Чем острее складывалась ситуация, тем бодрее он себя чувствовал. — Слышь, земляк, — подошел он к вознице, — небось довезешь до Мытищ?

— Эвон? — удивился дымивший махорочной скруткой мужик лет сорока, русобородый, как раньше говорилось — "справный", одетый в некогда белый нагольный тулуп. — Я тут, по ближним деревням, или до Москвы, если что, а Мытищи, почитай, верст двадцать да лесом? К вечеру и не обернешься. Чего ж на поезде не поехали? Оно бы быстро вышло.

— Ты чего, браток, на заработки вышел или от колхоза повинность исполняешь? — прищурившись, опросил Власьев. — Надо нам ехать, и оплатить есть чем, а не хочешь — другого найдем. Так повезешь?

Видно было, что заработать мужик хочет, но терзает его извечное российскою противоречие между рациональностью и духом. Деньги — оно неплохо, трешку, а то и пятерку слупить со странных пассажиров вполне можно, но и тащиться на холодном облучке два часа туда да столько же оттуда, наверняка порожняком, как бы и скучно. Куда проще зашибить полтинник коротким концом и снова развлекаться спокойной беседой с коллегами, пропустив "с почина" чарку-другую.

— Эх, а можно и поехать...— изображая отчаянность, хлопнул возчик шапкой по колену. — А сколь положите?

Не успел еще Власьев, знающий характер и обычаи таких мужиков и систему здешних цен тоже, начать достойно торговаться, как Шестаков, в роли наркома о ценах никакого представления не имеющий, но вообразивший, что сейчас стоит шикануть, протянул мужику красную тридцатку. Власьев и возчик ахнули одновременно. По разным, впрочем, причинам. — Ну, и ладно, товарищи-граждане. Чего уж. Если вам и вправду надо — с ветерком довезу. Только бы это — для сугреву чего взять. Там от, в чайной, казенка имеется. По такому морозу, да через лес, без сугреву неинтересно ехать...

Власьев толкнул наркома локтем. Молчи, мол, хватит уже, пока еще чего лишнего не сболтнул,

— Так и беги, раз хочется, И на выпивку хватит, и на закуску, еще и сдачу принесешь. Думал, всю тридцатку тебе? Держи карман... Червонца выше головы хватит. Я бы и пятерки не дал, да приятель мой свататься едет, вот и не в себе немного...

Разочарованный, но совсем немного — десять рублей тоже были непомерно солидной платой — мужик отправился в чайную. Дождавшись, пока он скроется за ободранной голубок дверью, Власьев, не меняя выражения лица, прошипел наркому:

— Вы, Григорий Петрович, думайте все же время от времени. Здесь такими деньгами разбрасываться — все равно что по улице Горького в воскресный полдень нагишом бегать. Разговоров на неделю хватит. Хорошо, я его малость разочаровал, он сейчас водки купит и, в расстройстве об упущенной выгоде, ни с кем впечатлениями делиться не будет. Да и то бы... Нашелся доброхот, сейчас бы участковому стукнул, поехали, знать, подозрительные да богатые, деньгу без счета швыряющие, лесом в Мытищи, когда поездом туда полчаса езды. Там бы нас и повязали.

Санки довольно споро скользили по накатанной просеке, окруженной густым еловым лесом, из-за быстро бегущих по небу кучевых облаков то и дело посверкивало яркое послеполуденное солнце, и вновь казалось наркому, что находится он непонятно где то ли в проклятом, но все равно незабвенном прошлом, то ли в каком-то совершенно искусственном, выдуманном мире. Левой рукой он перебирал в кармане, как мусульманин четки, россыпью брошенные туда револьверных патроны. Десятка два. Скользящие в пальцах длинные теплые цилиндрики успокаивали. "Гипноглиф" — опять всплыло в памяти незнакомое слово, и тут же нашлось ему объяснение. Так вроде бы называется нечто вроде осязательного наркотика. А если попросту, развлекало его ощущение, что целую горсть смертей он держит в кармане. Каждый патрончик — тщательно изготовленная консервированная смерть. Не страшная старуха в саване и с косой, а тем не менее...

Но все же с гораздо более эффективной и технологической смертью он имел дело в молодости. Торпеда образца 1912 года, к примеру. Та несла в себе сразу сотню или две гарантированных смертей в металлической обтекаемой оболочке, снабженной притом парогазовым мотором. Когда они засветили, помнится, под Норчепингом в борт немецкого крейсера "Герман"... Ямщик на облучке, спрятав в загашник деньги, суммой превосходящие чуть ли не месячный возможный заработок от местного извоза, согревшись вдобавок дармовой же водкой, пел громко и нескладно какую-то местную песню, а в глубине души надеялся, что не стукнут его гирькой по затылку странные пассажиры и позволят вернуться домой живым и с прибылью.

— Может, вы скажете, наконец, куда мы все-таки едем? — спросил Власьев. Шестаков отдал должное терпению старого товарища. Отправился с ним в явно опасную и в любом случае противозаконную экспедицию, так и не поинтересовавшись ее замыслом и конечной целью.

— Есть по Ярославской Дороге такой городок Кольчугино — А в нем — место, где без лишнего труда возможно добыть нужные нам, предметы в неограниченном количестве...

Они говорили, едва шевеля губами, чтобы не услышал возчик, хотя предосторожность была почти излишней: опущенные уши шапки, поднятый воротник и громкая песнь мужика исключали риск утечки информации.

— Отчего именно Кольчугино?

— Да просто другого места я не знаю. Подходящего. Там два оборонных завода всесоюзного значения, куда постоянно приезжают толкачи-снабженцы со всех концов страны. По сорок-пятьдесят человек живет в гостинице одновременно. Бывал там, приходилось, отчего и выбрал. Паспорта, командировочные удостоверения все сдается в гостинице администратору. Легко взять... он вдруг осекся. — Ну не так чтобы совсем легко, но возможно...

— Умно... — Власьев посмотрел на наркома с уважением. — Но — позволю себе вопрос. Почему сразу не сказали?

— А вы не спросили...

— У меня свой резон. Сейчас вы банк держите, я же, прошу прощения за цинизм, продолжаю наблюдать, стоит ли на вас полагаться и дело с вами иметь. Еще раз простите — до сих пор думаю, тот ли вы человек, чтобы очертя голову за вами в бой кинуться, или...

— А я не сказал... Да потому, что до последнего в себе не был уверен. Вдруг испугаюсь, просто раздумаю. Переступить-то я переступил, как Раскольников выражался, но все время думал, не остановиться ли? На что руку поднимаю?... Вся ведь жизнь "этому" отдана.,

— Честно ответили. Ценю. Значит — идем до конца. А про дальнейшее пока говорить не станем, от греха.

Власьев, явно собравшись еще что-то сказать, вдруг замолчал и начал закуривать. Так и ехали молча не меньше получаса, каждый думая о своем. Шестакову по-прежнему не совсем понятны были резоны Власьева. Неужто просто оттого, что случайно подвернулся ему на пути старый товарищ, поднявший руку не просто на нескольких мелких чинов НКВД, на всю СИСТЕМУ, решился он сломать остаток своей, довольно спокойной и благополучной по нынешним временам жизни? Такого вот только толчка ему не хватало, чтобы включиться в борьбу со всем коммунистическим государством? Или же?.. Шестаков, опять будто не своим собственным умом, а как бы заемным, начал просчитывать варианты.

А откуда старлейту знать, что на самом деле у Шестакова есть возможность, в случае прорыва на Запад, завладеть хорошими, даже огромными деньгами? Он и сам-то сообразил буквально вот только что... А почему, кстати, вообще пришло ему это в голову? Несколько лет бесконтрольно распоряжался секретными суммами и помыслить не мог, что можно использовать доллары, фунты и франки в собственных интересах. И вдруг... Нет, что, если и вправду Власьев знал? Через свои эмигрантские круги и связи. Нельзя ведь исключить, что имеются они у него. Эмигранты, троцкисты — там, "пятая колонна", тоже троцкисты-бухаринцы-зиновьевцы — здесь, сотрудники ныне разоблаченного и преданного суду Ягоды, которые не могли не быть в курсе секретных операций с испанским золотым запасом и нашими встречными поставками... А если не от троцкистов, а от родного НКВД он это знал? Просчитали аналитики, что, в случае чего, бежать наркому будет некуда, кроме как к старому сообщнику. Шестаков подумал, что так можно зайти слишком далеко. Ни одна душа в мире не смогла бы просчитать такую комбинацию — попытка ареста, его неожиданное сопротивление, причем удачное, с убийством чекистов, побег, тоже удачный, и именно к Власьеву, ночной разговор, мысль об этих деньгах (невысказанная до сих пор, кстати)....

Стоп, просчитать, конечно, нельзя, а тщательно спланировать, срежиссировать? Нет, все это невозможно просто потому, что никто, и сам он в первую очередь, не мог представить, будто в состоянии нарком Шестаков уничтожить целую опергруппу НКВД, да еще столь профессионально изощренно. Но тем не менее... Отчего же вообще посещают его подобные мысли? Однако, пусть это и похоже на шизофрению, но за Власъевым нужно понаблюдать. Отнюдь не вскрывать ему все сразу. Поэтапно, не торопясь, и по возможности ставя его в такое положение, чтобы егерю приходилось делать самую опасную и "грязную" работу. Как там говорил кто-то из народников, Нечаев, что ли: "Любое дело будет надежно, когда под ним струится кровь"? Если вдруг (во что не то чтобы не хочется, просто невозможно поверить) он все же провокатор, пусть покажет, до какого края способен дойти. А если вдруг остановится, станет искать поводы и оправдания — тогда и посмотрим...

В дали наконец завиднелся дым из печных труб над Мытищами, ничем иным это огромное скопление полудеревенских-полугородских бревенчатых домов быть не могло.

— Приехали вроде, — привстал, потягиваясь, разминая затекшую от долгого сидения в санках спину Власьев. — Я все думал — большую вы таки ошибку сделали, Григорий Петрович. Не знаю, сумел ли я ее компенсировать должным образом. Если бы вы торговались с нашим возницей и в итоге заплатили ему разумную сумму, ну, чуть больше общепринятой, он бы уехал довольный и забыл о нас через полчаса. А теперь ваша тридцатка, пусть и неполученная, все равно запомнилась, и будет он болтать на каждом шагу, особенно по пьянке, об очень странных пассажирах. О чем еще на стоянке с другими такими же разговаривать, которые гривенник в день выручают? Сейчас ведь не тринадцатый год, когда подгулявшие купчики или лихие мичмана швыряли деньги без смысла и расчета. В самом лучшем случае нас посчитают удачливыми ворами...

— И к чему вы сейчас снова об этом говорите?

— Так, рассуждая. Не проще ли... избавиться от такого свидетеля? Сугробы тут глубокие.

Удивительно совпали мысли Шестакова с предложением егеря.

— Ну, в общем-то вам виднее, — раздумчиво сказал нарком. — Лес рубят — щепки летят, такова сейчас линия партия. Вам "наган" дать или ножом управитесь?

Похоже, Власьев ждал иного ответа. Думал, что Шестаков ничтоже сумняшеся мгновенно исполнит его пожелание? Привык, мол, уже. Где пять человек, там и шестой без проблем пойдет...

— Да бог его знает. Может, и не стоит лишний грех на душу брать? Посмотреть сначала, что он делать станет? Сразу в обратный путь тронется или кинется властям докладывать...

— Если кинется, остановить успеем? — полюбопытствовал Шестаков.

— М-да, интересно вы вопрос ставите...

— Отнюдь, просто — в практическом плане. Мы же только-только начинаем свой путь. А от начала многое зависит...

— Тоже верно. Тогда, пожалуй, так поступим...

Власьев тронул возницу за плечо. Тот, вроде как задремавший, чисто автоматически подергивавший вожжи и чмокавший губами, вскинул голову.

— Чего изволите?

— Приехали мы, — егерь указал рукой на второй от тракта дом в переулке, полутораэтажный, окруженный глухим зеленым забором. — Благодарствуем, быстро довез. Давай на прощанье по чарочке, и ворочай обратно, а то до темна домой не управишься...

При виде почти полной бутылки мужик, явно испытывающий сухость во рту и обычное после дневной выпивки состояние вялой расслабленности приободрился. — Дак чего же, я с удовольствием. А разве мы не до вокзала подряжались?

— Какого вокзала, окстись. Здешние мы, артельные, кроликов водим, шапки шьем. Расторговались в Москве, домой приехали. Забыл, что ли?

При этом Власьев, сделав вид, что хорошо отхлебнул из бутылки, обтер горлышко рукой и протянул остальное мужику.

— Ага, ну да, как же... — тот, похоже, не вспомнил о недавних словах Власьева о предстоящем сватовстве, скинул рукавицу, принял угощение, приложился.

— Ну, бывай. Заезжай, если что... — Власьев как-то очень естественно и небрежно ухватил лошадь за оголовье, приговаривая что-то, развернул на широкой дороге. — Смотри только, недопивай все сразу, ехать еще... и шлепнул лошадь по заиндевелому крупу.

— Артист вы, однако, — отметил Шестаков, когда они уже споро шагали в сторону станции. — Если не свалится с облучка и до дому доберется, пожалуй, и вправду ничего не вспомнит, кроме как кустарей домой подвозил. Литр без закуски — тяжело, пусть и на свежем воздухе.

Власьев, не ответив, пожал плечами.


...До цели они доехали без приключений и с комфортом — в почтовом вагоне скорого Москва—Владивосток. И сели в него легко и просто, по прежней схеме, удостоверение под нос почтарю, принимавшему с тележки какие-то тюки и ящики. Дождались, пока тот распишется в ведомости, поинтересовались, не везет ли кого постороннего, прошлись по отсекам, заглядывая за стеллажи, выгородки и в прочие укромные места обширного, под завязку загруженного вагона, пошевелили разложенные в соответствии с маршрутом мешки с письмами и пачки свежих центральных газет. Старший вагона, средних лет мужчина в форменной тужурке и с "наганом" на поясе, и его напарник, спавший в маленьком двухместном купе, отнеслись к появлению "чекистов" спокойно, привыкли, наверное, регулярно контактируя с их коллегами, сообщили, что в Москве на Ярославском их уже проверили.

— Ничего, лишний раз не помешает. У тех своя работа, у нас своя. Следующая остановка где?

— В Александрове.

— Ну, до Александрова с вами и прокатимся. Веселее будет.

— Не положено на перегонах посторонним в почтовом вагоне находиться, — как бы с сомнением сказал старший. И выглянул в открытую дверь, словно надеясь увидеть на перроне кого-то, кто мог бы либо подтвердить непреложность инструкции, либо ее же и отменить.

Шестаков, вновь испытывая легкое возбуждение и нервный подъем, ответил, не вдумываясь:

— Это где же ты посторонних увидел, браток? Говори, да не заговаривайся. Чей-то я не слышал, чтобы наш товарищ Ежов вашему наркому подчинялся. Или пока я из Москвы отлучился, новый приказ вышел? — Выждал короткую паузу, словно действительно надеялся получить положительный ответ, после чего сам захлопнул дверь, снял шапку и поискал глазами, куда бы сесть.

— Лучше б чайку сгоношил, а то замерзли мы, с утра мотаемся. Перекусить есть, а горяченького хочется...

Так и поехали. За три часа пути словно сдружились даже. Попили чаю, покурили, Власьев вытащил из пачки сегодняшнюю "Правду".

— Ну-ка, что новенького пишут?

Писали то же самое, что и всегда. Шестаков хоть и не думал, что в главной партийной газете напишут про его побеги прочее, а все же напрягся, пока старлейт вслух зачитывал заголовки и самые интересные места из статей и заметок. Причем интересным, на его взгляд, было только то, что касалось готовящегося в Москве процесса правотроцкистского блока, по которому проходили и Бухарин, и Рыков, и даже предыдущий всесильный Генеральный комиссар госбезопасности Ягода. Суд еще и не начался, а газетные материалы уже кипели яростной злобой и призывами раздавить гадин и размозжить собачьи головы предателей и двурушников...

Слышать все это Шестакову было жутко. Кто знает, не для того ли его арестовывали, чтобы добавить еще одну голову на скамью подсудимых? Усилить, так сказать, картину всеобщей измены еще одним наркомом, обвинить его, к примеру, в убийстве Орджоникидзе или в продаже Гитлеру всей советской оборонной промышленности оптом? А за маленькими зарешеченными окном (но, к счастью, пока еще не тюремным) мелькали все быстрее и быстрее заснеженные сосны, успокаивающе громыхали на стыках вагонные колеса, было тепло и уютно. Шестаков вдруг остро позавидовал железнодорожным почтарям, как давеча капитану Бадигину. Десять дней до Владивостока, день-другой там, и столько же обратно. Почти месяц размеренной, спокойной жизни, в которой ничего совершенно не происходит. Выгрузи на узловой станции почту, прими новую и снова спи, любуйся сибирскими и дальневосточными пейзажами, покупай на станциях местные дары природы — где рассыпчатую вареную картошку с укропом, где копченого омуля... И никаких более забот. Разве ж не жизнь? И, главное, никому в голову не придет арестовывать вдруг этого мелкого служащего с незначительными значками на синих замусоленных петлицах.

— ...Никак не могу понять, — услышал он вдруг голос этого самого почтальона, обращенный к Власову. Нарком вот бывший, товарищ Ягода. Пишут — предатель, агент Троцкого, фашистов, собирался вождей наших убить. Горького велел отравить, в случае войны нанести удар в спину и все такое...

Похоже, любит порассуждать о высокой политике, а раз сейчас пребывает в дороге и на митинге выступить нет никакой возможности, так хоть со случайными попутчиками мнениями обменяться. А что сами они из того же ведомства, так даже и лучше. Честному человеку сотрудников славных органов бояться нечего, а про своего бывшего начальника они могут объяснить лучше, чем кто-то другой. Непуганый, выходит, товарищ попался им. Не успевший проникнуться всеобщими чувствами. Да и то, когда бы и набраться? Месяц в дороге с малограмотным и не умеющим поддержать душевный разговор напарником, сколько-то дней отгулов в кругу семьи, и снова в путь.

— И что ж тут непонятного? — приподнял бровь Власьев. — Классовая борьба, сам знаешь, обостряется, эксплуататоры недобитые спят и видят поработить советский народ, а эти вот, — он изобразил на лице гримасу отвращения, — продались и так далее. Чтобы, это самое, нож в спину и восстановить власть помещиков и буржуев...

Шестакову показалось, что приятель переигрывает. Чересчур уж издевательски излагает. И тут же до него дошло, что как раз и нет. Лаконично, просто, максимально доходчиво Власьев и передал суть многостраничных правдинских статей, докладов на Политбюро и съездах. Мы, значит, строим, а они, мерзавцы, наоборот, вредят в целях реставрации. И зачем какие-то полутона и логически противоречивые обоснования? Только почтовому работнику этого показалось мало.

— Да я и сам понимаю, — досадливо отмахнулся тот. — Я другого не понимаю — зачем оно именно этим? Ты не думай, я сам на Гражданской воевал, красным партизаном был. Член партии, между прочим, секретную почту возить другому и не доверят. Так вот и скажи, пусть он, то есть Ягода ваш, несомненный предатель, и что там ему суд вынесет, то и будет, а все же зачем он в предатели пошел? Что вот такого ему Антанта, Гитлер и Троцкий посулить могли? Как я из политграмоты помню, бывший товарищ Ягода из беднеющих аптекарей. Дослужился до немыслимых чинов. Видел я его как-то. Мундир, звезды на петлицах, что у самого Буденного, сапоги дорогущие. Опять же как писали — беспощадный враг мирового капитала, верный соратник, каленой метлой...

Теперь Шестакову показалось, что уже почтарь издевается, с серьезным лицом повторяя штампы советской пропаганды всего лишь двухлетней давности. Будто не знает, что цитировать даже самого Ленина без учета очередной смены линии партии весьма и весьма чревато.

А почтальон продолжал:

— Я вот люблю до сути докапываться. И недоумеваю, что еще можно такому человеку посулить, чтобы он, не боясь смертной казни и всеобщего презрения трудящихся, в заговорщики подался? Царем же, императором всероссийским и прочая, и прочая его не посадят, на место Гитлера тоже не возьмут, а если даже первейшим помощником назначат, так он и так уже... Не, чего-то нам не договаривают. Что они враги трудового народа — я вот ни столечки не сомневаюсь, но вот хотелось бы всю правду знать — через какой интерес даже наилучший друг товарища Ленина Бухарин и товарища же Ленина сменщик на посту Председателя Совнаркома Рыков сейчас под расстрел идут?..

Пока Шестаков думал, что бы такое ответить, не выходя из образа, Власьев вдруг дробненько, по-интеллигентски рассмеялся. Хлопнул почтаря по плечу.

— Ну ты даешь, Михеич. Прямо в точку спросил. Зачем, мол, и все тут... Тебя бы в гособвинители, к товарищу Вышинскому. Он-то, конечно, и без тебя добьется ответа, а мы потом в газете прочитаем, но мысль верная. Должно то есть быть что-то такое, что даже человека вроде этих вот...— презрение на лице старлейта было неприкрытым и абсолютно искренним, — в какой-то момент оставляет идти против установленного порядка, не жалея ни чинов, ни больших звезд, ни головы своей... Власьев помолчал немного. — Но ты, Михеич, свою голову все же пожалей. Мы с товарищем сейчас другим делом заняты, и просвещать тебя нам недосуг, сходить скоро, а другой на нашем месте тебя бы с поезда ссадил. И совсем в другом месте тебе на твои вопросики ответили бы. И мало тебе, друг ситный, не показалось бы. Поскольку все, что тебе положено знать, в "Правде" уже написано, а если ты вдруг захотел узнать неположенное, то это уже наводит на мысль... Так что впредь, дорогой, как писал русский поэт Тютчев: "молчи, скрывайся и таи и мысли и слова свои..." Уловил, что я имею в виду?

Хозяин вагона помрачнел. Мало, что интересный разговор прервали, так еще и намекнули на нехорошее. Остальной путь проехали почти что в молчании. Шестаков только спросил, какая остановка следующая после Александрова.

— Станция Пекша, в смысле — город Кольчугино там. Потом Тейково и уже за ним Иваново.


...Солнце почти село за сероватые, подсвеченные снизу алым тучи, угрожающие очередным обильным снегопадом, а пока стряхивающие на землю сухую и жесткую, похожую на алюминиевые опилки крупу. Назад и вперед, изгибаясь, убегали блестящие полосы рельсов, приколоченных к черным, воняющим креозотом шпалам. Белыми и фиолетовыми огнями светили фонари на стрелочных переводах. Попыхивал, внезапно окутываясь облаками пара, зачуханный маневровый паровозик на боковом пути. Справа, по ту сторону насыпи, пологий склон опускался к хмуро чернеющему лесу, и на нем в несколько порядков теснились одинаковые бревенчатые избы, дружно дымившие из кирпичных труб столбами синего дыма в неподвижном воздухе. Картина сама по себе спокойная, мирная, обещающая вроде бы отдохновение от предыдущих смертельных опасностей столичной жизни.

Но в неподвижный, чистый, вымороженный воздух неприятным диссонансом вторгался удушливо-острый запах только что вываленного из паровозной топки шлака. Деревянная лестница вывела к невзрачному, еще, наверное, при купце Кольчугине сооруженному вокзальчику. От него круто вверх шла улица, — образованная домами более цивилизованного вида, по преимуществу — двухэтажными, где низ был кирпичный, а верх бревенчатый. Так здесь было принято строить в прежние времена. Внизу — магазины и лабазы, с маленькими окнами покованными полосовым железом дверями, над ними — жилье хозяев, удобное, просторное, теплое и сухое. Перед угловым, сплошь каменным зданием с синей жестяной вывеской "Желдоркооп" вытянулась очередь. Длинная, мрачная и угрюмая. Люди теснились в ней, поразительно похожие друг на друга одетые как один в серо-черные телогрейки, хоть мужчины, хоть женщины.

Что удивительно — не слышно было препирательств, ругани и даже просто разговоров. Только похрустывание снега под ногами, кашель, глухое бормотание, обращенное как бы в пространство, а не к соседям. Это наркому показалось странным, все же в таком маленьком городе люди должны быть знакомы друг с другом, и отчего бы не поговорить на общие темы в общем же ожидании? А егеря ничуть не удивило. Раз магазин железнодорожный, прикрепленные к нему станционные рабочие за долгий день и наговорились, и намерзлись досыта. Сейчас бы отовариться скорее, и домой. Какие разговоры.

— За чем они стоят? — спросил Шестаков Власьева, проходя мимо.

— За хлебом, наверное, — пожал плечами старлейт. — Или мануфактуру обещали выбросить.

— Как выбросить?

Власьев посмотрел на него с удивлением или с жалостью.

— Конечно, в ваших распределителях не выбрасывают. Там — отпускают. В срок и по норме. Здесь же, как и во всей стране Советов, исключительно выбрасывают. Что и когда придется. Повезет — поймаешь. Нет — жди следующего раза... Карточки были — хоть срок отоварки каждый знал, а теперь свободная торговля. Завезут чего-ничто — хорошо, не завезут— такая у нас планида.

Вновь Шестаков испытал мучительное чувство раздвоения личности. Он одновременно ощущал себя наркомом, наизусть знавшим показатели растущего благосостояния народа: "Жить стало лучше, жить стало веселее" и тому подобное, и главное, на себе испытавшим справедливость этой сталинской максимы. Но как человек, поживший при царском режиме, отлично понимал, насколько жалко выглядит это нынешнее "благосостояние" даже по сравнению с мировой войной. Тогда и на третьем ее году в принципе не существовало понятия "дефицит", просто кое у кого могло не хватать денег на некоторые продукты, но они были всегда и в изобилии...

Матросы на стоявших у стенки линкорах получали по фунту мяса и по два фунта хлеба в день, не считая приварка, а на минной дивизии, не выходившей из боев и походов, вообще кормили от пуза, включая шоколад, сливочное масло и рижские шпроты. А в довершение всего он еще как бы видел себя со стороны, воспринимал и оценивал собственные мысли как нечто постороннее, хотел, но не мог на них активно повлиять. От всего этого на душе делалось совсем муторно. И в то же время он шел рядом с Власьевым, обсуждал предстоящее, давал даже советы, как тому вести себя по прибытии к цели.

Они поднялись наконец на взгорок, откуда расходились с понижением четыре улицы и был виден, собственно, весь городок. Чешуя низких, будто придавленных к земле крыш, железных и тесовых. Монотонный пейзаж, прерываемый несколькими высокими, мрачно-массивными, словно в эпоху феодальных войн поставленными, зданиями. Больница, два заводских общежития, в просторечии называемых "тысячными", клуб завода имени Орджоникидзе, сами заводские корпуса, давшие повод существованию города, ряды кирпичных труб над ними. Дежурная по гостинице, расположенной тоже в обычном здесь двухэтажном, полукирпичном-полудеревянном строении, только длиной в добрые полквартала, приняла их неласково. Довольно симпатичная в принципе женщина, которая в других условиях, и в другой должности могла бы, наверное, быть и доброй, и внимательной к клиентам, сейчас, как только они появились в вестибюле и не успели даже ничего спросить, начала кричать, что свободных мест нет и не будет, что об этом написано на двери при входе и нечего тут...

— Нету местов и не будет. Все занято. Если на завод Орджоникидзе приехали, к директору идите, может, в общежитие подселит, а если на "Электрокабель", так и не знаю...

То, что мест нет, для планов Шестакова было хорошо. Чем больше постояльцев, тем больше выбор паспортов и прочих документов. И в тоже время — а где самим переночевать? Насколько он помнил, вечером поездов в сторону Москвы не бывает. Спать же хотелось сильно. Ведь встали они с Власьевым затемно, и дорога, и мороз, и переживания. Часика бы хоть три-четыре поспать и тепле и покое, а там уж...

И тут же нарком, уставший удивляться сам себе, отреагировал на агрессивный голос и тон дежурной мгновенно, не задумываясь так, требовали его внешность и спрятанная в кармане книжечка.

— А ну заткнись, дура! Чего разоралась? Работать надоело? Так завтра не будешь!

И после короткой паузы, когда сам не знал, что ей предъявить — документ или сразу "наган" предпочел все-таки первое.

— Видала? Чему тут вас, деревню учат?

Дежурная мгновенно оторопев, опустилась на свой стул, и лицо у нее приняло выражение выхваченной из воды рыбы. А Шестаков тут же добавил еще драматического напряжения:

— Мы что, думаешь, поселяться пришли? Мы тебя проверять пришли. Специально. Чем вы тут занимаетесь? Паспортный режим как соблюдаете? Что за народ живет?..

И протянул ей все ту же чудодейственную книжечку, от которой у каждого нормального человека сердце уходило в пятки независимо от профессии и должности. Женщина, на глазах теряя остатки своего провинциального гонора, только хлопала глазами и переводила взгляде Шестакова на Власьева и обратно. Не соображая, кто из них главнее.

— Ну-ка предъявите нам списки в данный момент проживающих, листки учета по форме два, и заодно проверим соответствие наличия паспортов и броней на заселение...

Женщина неожиданно быстро успокоилась. Заулыбалась даже, демонстрируя природное добродушие.

— Ох, Господи, напугали как! Сразу бы и сказали. Да меня наши, местные милицейские, почитай, каждую неделю проверяют. А что это вы без Михаила Артемовича пришли?

— Кто таков? — спросил по-прежнему сурово Шестаков.

— Да наш же оперуполномоченный. Он у нас и проверяет все списки, и паспорта смотрит, и карточки я ему передаю.

— Он — ваш. А мы — из Москвы. Вот сейчас и разберемся, как вы тут с ним бдительность проявляете.

И, тоже мгновенно сменив амплуа, нарком превратился в любезнейшего, по провинциальным нормам, бонвиана, только что не попытался ущипнуть дежурную за пышный, едва помещающийся на стуле зад.

— Тебя зовут-то как, красавица? А то разговор у нас пошел наперекосяк сразу. Мы ж тебе не звери, работа у нас такая. Велено проверить, мы и проверим. Давай все списки, все паспорта на стол, посмотрим, потом и чайку можно попить, если угостишь, и чего покрепче тоже. Есть где закуски взять?

— Любовь Михайловна меня зовут. Давно я тут работаю. С самого тридцатого года. И никогда ко мне от власти претензий не было. Разве ж я порядка не знаю?

— Раз знаешь, давай начинать...

Перебирая стопки затрепанных паспортов, командировочных удостоверений, исполненных то на хорошей белой бумаге с типографским текстом, а то и на тетрадных листах в клеточку, написанных фиолетовыми и черными чернилами от руки, сверяя все это с карточками поселения, Шестаков старательно балагурил, выяснял обстановку в городе с продуктами, промтоварами, осведомлялся о мелких подробностях здешней жизни, и все это происходило так легко и естественно (в рамках, по Станиславскому, "предлагаемых обстоятельств"), что и самому Шестакову делалось весело.

Стоявший рядом Власьев, не слишком понимая собственную роль, только крутил головой и усмехался время от времени, вот, мол, дает старый товарищ. А Шестаков, будто всю жизнь этим занимался, стремительно пролистывал паспорта, примечая подходящие по месту прописки, с пригодными для переделки фамилиями и фотографиями, которые в случае нужды можно использовать без переклейки. Наконец закончил.

— Ну что, Любовь Михайловна. Пока вроде все в порядке. Однако... — Женщина насторожилась. — Сегодня никого тревожить не будем...

— Да их еще и нету никого, — вставила дежурная. Кто на заводах, кто в райкоме, а другие в ресторане, глядишь, ужинают...

— Я о том же. А вот утром, часиков в восемь, возможно, устроим "перекличку". Так что вы документики в несгораемый шкафчик заприте, сегодня всех постояльцев пускайте, невзирая на время, а вот утречком прошу прощения. Пока я не сличу каждого, чтоб ни один не вышел за дверь. Договорились?

Дежурная кивнула, начиная проникаться серьезностью намерений столичного товарища.

— Вот и ладушки. А теперь скажите, любезнейшая, где мы с товарищем сможем до утра головы преклонить?

— Ой, — всплеснула руками женщина. — Нету свободных номеров, хоть что делайте, ни одного нету. Разве кого переселить, по двое на одну койку, или раскладушки поставить?

— Любовь Михайловна, Любовь Михайловна... — укоризненно сказал Шестаков. — Если вы сейчас скажете, что и личный номер директора Яблокова занят...

То, о чем говорил нарком, было здешним номером люкс. Как-то раз ему самому пришлось в нем ночевать. Только дежурную он не помнил, да и не вглядывался — тогда. Не по чину было. Две комнаты на втором этаже, отличающиеся от прочих только коврами на полу и на стенах, кроватями с никелированными шарами и хорошо натянутой панцирной сеткой, а также индивидуальным умывальником и чем-то вроде параши (приспособленный под это дело двадцатилитровый термос нержавеющей стали с герметической крышкой) в узенькой прихожей.

Чтобы высокопоставленным гостям не бегать по нужде зимней ночью в деревянную будку в дальний угол двора.

— Так без директора разве я могу?

Директор завода им. Орджоникидзе был здесь царь и бог. Имя его произносили с придыханием. До поры, впрочем...

— Можешь, Люба, можешь. А нет — звони... Шестаков подвинул ей телефон. — Звони, объясни все, а не поймет, мне трубочку передашь...

Отчего-то такой вариант показался дежурной еще хуже.

— Ладно, что мы будем Иван Самойловича беспокоить... Поселю... Только если что — скажете, что сами распорядились...

— Это уж как водится. Распорядись...

Дважды повернув изнутри ключ в двери, бросив пальто на крючок вешалки, Шестаков вновь испытал момент расслабления. Будто бы опять, укрывшись всего лишь за двумя сантиметрами дерева, он отстранился от угрожающего мира вокруг. Вроде бы и наивно, но, с другой стороны — психологически это что-то такое значило. Спускаться для ужина в столовую на первом этаже, громко именуемую рестораном, никому из них не захотелось. Перекусили наскоро в номере чем было, улеглись на кроватях поверх одеял, включив настольную лампу под глухим бакелитовым колпаком, закурили.

— Обсудим предстоящее, Григорий Петрович? — спросил Власьев.

— Наполеон говаривал, что каждое дело хорошо соображено, если имеется план действий хотя бы на его первую треть, остальное же следует предоставить превратностям судьбы. Главное я увидел. Подходящие для нас документы отложил в отдельное место. Железный шкаф, гордо именуемый сейфом, открыть не составит труда, если даже вдруг не удастся раздобыть ключ. Там же я заметил кое-какие деньги, мелочь, конечно, исходя из наших потребностей, но взять их надо. В целях подкрепления версии ограбления. Койка дежурной — за занавеской, там она после полуночи наверняка будет спать. Еще я обнаружил самовар. В случае чего — лишнее оправдание, если бодрствует. Чайку, мол, захотелось...

— Нормально все обдумано. Грамотно. Прямо удивительно, Григорий Петрович, что вы в наркомы пошли, а не по другой линии. Ничуть не хуже получилось бы...

— Талантливый человек, как известно, редко бывает талантлив в чем-то одном, — с усмешкой произнес Шестаков, отчетливо сознавая, что опять говорит не свои слова. Ну не знал он раньше такого количества афоризмов, без усилий соскакивающих с языка при каждом удобном случае. И, чтобы не углубляться в эту непонятную, а оттого и неприятную для него область, сказал Власьеву: — Давайте-ка сейчас соснем пару часиков, поскольку утомился я сегодня, а когда "умолкнет шумный день и на немые стогны града полупрозрачная наляжет ночи тень...", тогда и выйдем мы с вами на тропу войны... Отвернулся к стене, не ожидая ответных слов товарища, накрыл голову рукой и действительно заснул сразу же, не успев даже ощутить прелести погружения в предсонные грезы. Власьев еще раз удивленно хмыкнул и выключил лампу.


Словно бы от внутреннего толчка, без всякого будильника, Шестаков вскинулся в два ночи. Сел на кровати, мгновенно перейдя в стадию бодрствования, хорошо отдохнувший и по-прежнему не испытывающий никаких сомнений. Осторожно пошевелил шпингалеты оконных рам, разрывая промазанные клейстером полоски газет, почти без шума открыл выходящее во двор окно номера. Подышал морозным воздухом и только потом разбудил напарника. По темному коридору второго этажа, мимо дверей, из-за которых доносился многоголосый храп не сдерживаемых никакими внутренними установками людей, они спустились в вестибюль. Власьев соответственно плану был полностью одет и держался позади наркома, который с двумя стаканами в руке, в расстегнутой гимнастерке без ремня шел спокойно, как человек, имеющий простую и понятную цель. Любовь Михайловна и в самом деле спала при свете маленького ночничка.

Шестаков еще раз прислушался. Мало ли что — вдруг как раз сейчас одному из постояльцев приспичит выйти по нужде в расположенную далеко в глубине двора дощатую уборную. Однако ночную тишину не нарушал ни один посторонний звук, кроме осторожного похрапывания дежурной. Шестаков сделал Власьеву предостерегающий жест. Вначале они планировали провести операцию по-другому, в расчете посильнее запутать будущее следствие. Власьев должен был черным ходом выбраться во двор, потом постучать в дверь с улицы и, когда дежурная откроет, оглушить ее и связать. После чего спокойно делать свое дело. Но сейчас нарком (или направляющая его неведомая сила) увидел гораздо более простой и эффективный вариант. Зачем усложнять? Какое им, в конце концов, дело, начнется следствие или нет, падет подозрение на внезапно появившегося московского чекиста или заподозрят кого-то из местных грабителей? Они-то будут уже далеко, в очередной раз сменив личину...

Шестаков, так же, как раньше у себя дома, подчиняясь не расчету, сделать который был просто не способен, а странному инстинкту, несильно, но резко хлестнул дежурную расслабленной кистью пониже правого уха. Заведомо зная, что вреда ей не причинит. Она потеряет сознание на полчаса, минут на сорок в крайнем случае. И не догадается, очнувшись, ни о чем. Просто заснула, а теперь проснулась. Шея, возможно, будет побаливать, так это часто бывает, если заснуть в неудобном положении. Сейф вдобавок хотя и был заперт, но ключ торчал в замке, что еще больше облегчало задачу. Он сбросил в портфель заранее отобранные два десятка паспортов, по преимуществу мужских, но и несколько женских для Зои, вместе с командировочными удостоверениями, быстро пролистал книгу регистрации приезжих. Он так и думал, Любовь Михайловна все же вписала на страницу директорского номера их фамилии. Очень педантичная женщина. Страницу он не вырвал, а аккуратно вырезал, чтобы ее отсутствие не сразу бросилось в глаза. Шестаков не знал, что разозленная его "дурой", злопамятная и в то же время осторожная женщина предприняла еще один шаг, имевший для многих людей трагические последствия...

Деньги из кассы, пусть и небольшие, он тоже забрал. Так будет правдоподобнее для версии ограбления, если она все же возникнет. Осмотрелся. Тишина. Все получилось даже проще и удачнее, чем они рассчитывали. Может быть, для окончательной убедительности уронить на пол зажженную керосиновую лампу? А потом поднять шум и принять активное участие в тушении начавшегося пожара? Тогда несколько исчезнувших паспортов сочтут, конечно, погибшими в пламени и, выдав их владельцам справки для отделов милиции по месту жительства, навсегда о них забудут и в розыск, безусловно, не объявят. Нет, это уже лишнее. Дом сухой, полыхнет так, что половина постояльцев выскочить не успеет.

— Все, — шепнул он Власьеву. — Уходим. Вы — через черный ход и ждите меня в переулке напротив. А я сейчас...

Согласно предыдущему плану он вышел в вестибюль без пальто и шапки, вдобавок в номере остался вещмешок. Ему хватило трех-четырех минут, чтобы собраться и устранить все следы своего здесь пребывания. Шестаков открыл окно, перебросил ногу через подоконник, и тут из-за дома, с улицы, ударил выстрел, второй...

Через секунду-другую ему ответила сразу серия — похоже, кто-то неприцельно расстрелял весь барабан. Шестаков успел с отчаянием подумать, что вот на тебе, опять вмешалась какая-то совершенно непредвиденная случайность, но не потерял самообладания, не кинулся, очертя голову, на звуки перестрелки. Он сначала разгреб сапогом снег в углу между забором и воротами, сунул туда портфель с документами и оружием и вещмешок и лишь потом, пригибаясь, мотнулся к калитке. На улице уже вовсю заливались милицейские свистки.

Действительно, как это бывает даже в самым лучшим образом спланированных предприятиях, все погубил случай. Любовь Михайловна, несколько придя в себя после вызванной проверкой растерянности, выпив чашку чая с бубликами и сахаром в прикуску, вернула себе способность рассуждать по провинциальному здраво. Москва Москвой, а у них здесь и своя власть имеется. И позвонила местному уполномоченному НКВД, который как раз и занимался лицами, приезжими в город оборонного значения. Этот засидевшийся в сержантском звании особист поначалу значения сообщению дежурной не придал. Ну приехали из Москвы, ну проверяют соблюдение паспортного режима. Мало ли по какой линии? Хоть угрозыск, хоть инспекторское управление, а то и секретно политический... К нему предварительно не обратились? Ну и что? Они, может, в области все согласовали... Но по мере того, как все дневные, затянувшиеся уже и в ночь дела закончились, сомнения у Михаила Артемовича как-то активизировались. Что-то его обеспокоило, без определенной причины, но все же... Он сам набрал телефон гостиницы.

— Как там твои постояльцы. Люба?

— Закончили в бумажках ковыряться, спать пошли. Я их в "директорский" поселила.

— А, ну ладно. Когда уехать собираются, не говорили?

— Сказали, утром съедут...

— Ну хорошо. Я утром, глядишь, подбегу. Надо же познакомиться с товарищами из центра.

Сам же он, уже выходя из кабинета, вдруг передумал. Чего это утра ждать, мыслями всякими терзаться? Сейчас и забежать в "Дружбу", переговорить наскоро, по стаканчику с коллегами выпить, узнать, может, свежие новости от столичных коллег. Прихватил из тумбочки припасенные на всякий случай две бутылки, рассовал по карманам. Не торопясь, похрустывая сапогами по не успевшему еще утрамбоваться снегу на тротуаре, с удовольствием вдыхая морозный воздух, сержант поднялся по крутой улице к гостинице и вдруг увидел, как приоткрылась боковая дверь и из нее выскользнула темная фигура. Перебежала через дорогу и замерла у стены трехэтажного "инженерского" дома. Сержант тоже свернул в тень и, бесшумно ступая, приблизился. Шагов с пяти окликнул неизвестного:

— Эй, ты чего тут? Стоять! Кто такой? Документы!

Весь день напряженные нервы Власьева наконец не выдержали. Он шарахнулся в сторону, увидел, что человек в шинели расстегивает кобуру, и тоже выхватил свой "наган".

— Ты что? А ну брось! — вскрикнул сержант, и в этот момент Власьев выстрелил навскидку. Если и задел уполномоченного, то легко, потому что тот сразу же ответил беглым огнем. Пули завизжали рикошетами от кирпичной стены. Но второй выстрел Власьева был точен. Пуля ударила в лоб, и сержант, раскинув руки, рухнул навзничь, ломая окружающие палисадник перед домом хилые кустики. И надо же было так случиться, что из расположенного на полквартала ниже райотдела милиции как раз сейчас выходил на улицу дежурный наряд постовых.

Когда Шестаков выбежал из ворот, бой разгорелся нешуточный. Власьев, не сообразив в растерянности, что лучше всего выбросить револьвер и юркнуть куда-нибудь в темный закоулок, бросился бежать через пустырь в сторону массивного двухэтажного здания больницы, на ходу оборачиваясь и стреляя из-под руки навскидку. Милиционеры, ребята явно неробкого десятка, к тому же куда лучше знающие местность, рванули следом, прикрываясь стволами деревьев и тоже постреливая. Одновременно они успевали оглушительно свистеть в свои костяные свистки, им отвечали постовые с окрестных улиц, на эти тревожные сигналы стали сбегаться верные помощники власти — дворники и сторожа. Шестаков, очутившись на улице, мгновенно оценил ситуацию — ему хватило для этого той секунды, когда спрыгнувший с крыльца мужик, неизвестно за кого принявший наркома, замахал руками, показывая направление:

— Туда, туда он побежал, я видел!!!

Похоже, шанс выручить Власьева есть только один. Поднять здесь, на улице, отвлекающую стрельбу, потом этим вот двором, наперерез милиционерам, застрелить ли их, или просто вырубить врукопашную, и — бегом, мимо больницы, в рощицу, оттуда вниз по косогору, где у речки начинается настоящий лес. Пересидеть до утра, а потом и...

Почти все у него получилось. Набрав невероятную скорость, он сумел догнать приотставшего милиционера, не останавливаясь, взмахом руки сбил его с ног, чуть было не достал и второго. Но уж пришла беда — отворяй ворота! Шестаков зацепился ногой за какую-то не замеченную в темноте железку, упал и чуть не закричал от острой боли в ноге. Почти сразу же набежали со всех сторон еще какие-то люди. Откуда ночью — и столько? — недоуменно-отстраненно подумал он. А тут были, кроме милиционеров, и дежурные фельдшера, и кочегары из больничной котельной, привлеченные шумом (Власьев, не зная местности, забежал как раз в тупик между корпусом стационара, котельной и забором станции "Скорой помощи").

Навалились, хекая и матерясь, заломили за спину руки, отняли "наган", поволокли через двор по хрустящему шлаку. Он постанывал от боли в ноге, пытался выпрямиться и напрягал плечи, старался что-то объяснить, еще не веря, что все кончено и впереди допрос, камера, а уже, может быть, завтра — Москва и подвалы Лубянки. "Как же глупо все, Господи, как глупо", — билась в голове мысль. Следом, как он понял, волокли и Власьева. Вдруг, уже на ступеньках райотдела, пришло озарение. Как тогда, в Кронштадтской ЧК. И вместе о ним вернулось спокойствие и даже кураж. Только вот нога болела все сильнее и, кажется, от колена вниз трикотажные кальсоны набухали мокрым и горячим.


<< Глава 22 Оглавление Глава 24 >>
На сайте работает система Orphus
Если вы заметили орфографическую или какую другую ошибку в тексте,
то, пожалуйста, выделите фрагмент текста с ошибкой мышкой и нажмите Ctrl+Enter.